Генерал Андрей Бунев об Иркутской области, Усть-Куте, и о преступности (отрывки из интервью ИркСиб)

21:33 | 10.07.2018 | Криминал » Регион38 » Усть-Кут | 1 739 | 0


— Почему бывает так, что решение суда явно не соответствует тяжести преступления? Мы недавно писали про историю в Усть-Куте, где рецидивиста задержали по подозрению в убийстве человека, который считался пропавшим без вести. Задержанный неделю сжигал тело в бочке, а в итоге вместо приговора по 105 статье получил по 109 – около года лишения свободы.

— Значит, смогли доказать преступление только по 109-й. Приведу пример. Один человек бьет другого по голове, и тот умирает от удара – это статья 105 за преднамеренное убийство. Один человек бьет другого по голове, тот умирает через месяц в больнице – это, как правило, 111 часть 4 за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего. Один человек бьет второго по голове, тот падает, ударяется о бордюр и умирает – это же, как правило, 109 статья за причинение смерти по неосторожности. Действия одни, результат один, а наказание – либо 15 лет лишения свободы, либо условный срок.
Помните историю с убийством Александра Ходзинского в Тулуне? Журналистское сообщество очень возмущалось относительно мягкому приговору. Но другого не могло быть. Сначала местная экспертиза дала заключение, что преступление было совершено в состоянии аффекта. Следователь засомневался и направил обвиняемого на судебно-психиатрическую экспертизу в институт судебной психиатрии имени Сербского. Оттуда пришло то же заключение – аффект. Выше этой экспертно-психиатрической инстанции в России нет. Поэтому статья была за убийство в состоянии аффекта. Никакой общественный резонанс ничего с этим поделать не сможет.

— А среднестатистический убийца из Иркутской области – он какой?

— Пьяный. Основная масса убийств в Иркутской области – бытовые. Но здесь очень много и тех, кто осужден пожизненно. Их число превышает среднее не просто в стране, а превышает абсолютные значения по всей Сибири.

— Почему так?

— Потому что уникальный регион. Видимо, сказывается давнее отсутствие стабильной крепкой власти и четких правил в обществе. В Иркутской области какой-то один порядок все никак не может установиться. Я вижу, как многие вопросы отработаны в других регионах, и как вообще не отрабатываются здесь.

— Что вы имеете в виду?

— Такое впечатление у меня сложилось при сравнении субъектов, где я работал. В Красноярском крае всегда была стабильная власть. В Кемеровской области региональная власть была очень сильная. В Иркутской области, у меня такое впечатление, общественные процессы, которые должны регулироваться региональной властью, во многом отданы на откуп самому обществу. Сегодняшняя структура преступности, состояние преступности в Иркутской области значительно отличается от общей картины по стране.
Я пришел сюда в 2013 году, мы более 400 уголовных дел в год по убийствам передавали в суд, а Москва – около 350. Но где Москва с 12 миллионами жителей, и где Иркутская область с 2,4 миллионами?

— Вы неоднократно указывали, что сейчас ситуация иная.

— Потому что наша совместная деятельность с органами полиции и прокуратуры в последние годы доказала эффективность. За пять лет снижение количества убийств практически в два раза. Сегодня статистика тяжких и особо тяжких преступлений соответствует средней по России.

— Что сделали правоохранительные органы?

— Стали очень активно привлекать к ответственности за нетяжкие преступления. Когда человек все время пьет у себя дома в деревне и потом держит в страхе ее всю, и ему ничего за это не бывает, то такие истории обычно заканчиваются очень плохо – такой человек кого-то убивает. Но перед этим он, как правило, совершает массу преступлений, за которые наступает относительно небольшая ответственность. Когда такому жителю дают понять, что он за проступок понесет наказание, когда посидит на скамье подсудимых или под стражей, у него начинает работать голова, и он собственным умом доходит, что нужно пересмотреть свое поведение. Это действует на очень многих. Кроме того, в короткий срок раскрываемость убийств подняли с 80% до 96-97%. В настоящее время нераскрытые убийства – большая редкость. Здесь действует принцип неотвратимости наказания.

— В «уникальном» регионе должно быть уникальное Управление. Чем ваше отличается от других в России?

— Следственное управление Следственного комитета Российской Федерации по Иркутской области входит в систему Следственного комитета России. Это такое же территориальное управление, как и каждое из других. Но есть позиции, в котором управление передовое. Например, три года назад здесь создан экспертный центр. Эксперты проводят совершенно уникальные экспертизы, которые в стране делает вообще мало кто, а в Сибири — только мы. Это экспертизы, связанные с информационными технологиями: со всеми компьютерами, телефонами, любыми другими средствами связи и передачи информации. И то, что мы вплотную приблизились к 100-процентному раскрытию убийств – во многом это заслуга данного подразделения.

— А точнее, что делает подразделение?

В первую очередь обрабатывает колоссальные по объему базы данных. Это передовая аппаратура и технологии, в настоящее время, лучшие в мире.

— Ну, например, что вы умеете делать сейчас?

— Например, обрабатывать огромные массивы информации из абсолютно разных источников: биллинги, соцсети, камеры видеонаблюдения; сводить информацию в одно, анализировать по разработанным алгоритмам и, в результате, из массива информации получать то, что нам необходимо.

— Вы можете определить анонима в сети?

— А аноним в сети – это кто?

— Человек, который под вымышленным именем пишет, например, какие-нибудь гадости про других.

— Конечно, можем определить. Любую информацию с любого компьютера или другого носителя мы можем получить и связать ее с автором.

— Сейчас некоторые сетевые активисты могут огорчиться. А если данные с компьютера или телефона удалены?

— Если человек переустановил систему и раз пять перезаписал какие-то данные, нам будет сложнее. Другое дело, что писать гадости в сети – это не преступление, и решением подобных задач наши эксперты на практике не занимаются. Их задача – работать для раскрытия тяжких и особо тяжких преступлений, подследственных Следственному комитету России.

— Неужели не возникало соблазна выяснить, кто что-то пишет и распространяет, в том числе о вас?

— Но это не будет соответствовать процессуальному закону, поэтому делаться в принципе не может. Да и зачем? Может, человек искренне так думает и пишет. Может, он получает деньги за то, чтобы так думать и писать. Это его жизненная позиция или должностные обязанности. Я не считаю важным обращать на это внимание.

— После стольких лет работы с худшими представителями общества вам не стало тяжело любить людей?

— Нет. Хотя, попадаются разные люди, кого-то из них людьми назвать сложно. Через меня в Красноярском крае примерно за 15-20 лет прошли абсолютно все, кого можно назвать маньяками. Их было много. Я считаю, что это психически больные люди. Даже если экспертиза признает такого человека вменяемы, я думаю, что он не является психически здоровым. Бывает другое. Когда здоровый во всех смыслах человек вовлекает в преступную деятельность, например, свою дочь, а когда его задерживают, он первым делом дает против нее исчерпывающие показания, чтобы смягчить наказание себе. Все это тяжело воспринимать. Подобное отношение к своим детям я, как человек, не понимаю.

— А к другим детям? Вы всегда говорите, что у нас в плане заботы о детях все очень плохо.

— По этому вопросу я выступал в Законодательном собрании Иркутской области, общался с многими депутатами по этой теме. Вот Бурятия. Там бюджет намного меньше бюджета Иркутской области. Чем можно удержать подростка от ошибок, которые перечеркнут его жизнь?

— Спорт?

— Как правило. Во-первых, у пацана, который занимается спортом, есть тренер. Если это нормальный тренер, то он станет парню вторым отцом. Во-вторых, любая спортивная секция – это всегда порядок и дисциплина. Вот Бурятия. В ней на спортивное развитие одного ребенка при гораздо более скромном бюджете выделяют практически вдвое больше денег. А в Красноярском крае эти же траты выше в 10 раз. Почему здесь по-другому? Бюджет маленький? Нет, бюджет большой, он растет. Вопрос в приоритетах.

— Спорт заменяется криминальной культурой?

— В том числе и ей. АУЕ в какое-то время пошло. У правоохранителей есть критерии оценки подобных объединений. Существует два основных типа поведения детей. Первый – это когда возникает новое движение, пацаны пробуют и понимают, что им это не интересно. В таком случае объединение распадается. Меньше всех влиянию извне подвержена как раз спортивная молодежь. Ей гораздо интереснее развивать себя, чем играться в блатных. Потому, что у них формируются собственные идеи, они живут, как хотят, и ни от кого не зависят. Иркутская область – другая. Если ячейки АУЕ возникают, то без вмешательства власти и правоохранительных органов они не распадаются – это второй тип. Мы расцениваем это так, что дети Иркутской области зависимы от вешних факторов и не могут высказать свое мнение против навязываемой субкультуры. В свою очередь репутация региона, где пацаны не имеют своего слова – это очень плохая репутация. Это что за пацаны, которые слова не имеют? И именно здесь подобное есть. Почему так? Потому что крайне недостаточно спортивного воспитания, крайне недостаточно патриотического воспитания, и эти направления крайне скудно финансируются.

— Начальник иркутского СИЗО №1 Игорь Мокеев рассказывал, что сидельцы из Забайкалья пытаются навязать свои порядки нашим малолеткам в Ангарской колонии для несовершеннолетних. Он тогда тоже отмечал, что там все больше рафинированных местных ребят.

— О том и речь – нет стержня. Кстати, за два последних года власти Забайкалья значительно продвинулись в решении проблемы АУЕ. Они начали выделять деньги на спортивное воспитание. Под это дело создалась отдельная структура, и она работает. В отличие от Иркутской области, где вопросы детства в целом, как мне кажется, мало кому интересны. Смотрите, мы имеем двукратное увеличение детских самоубийств в Иркутской области в прошлом году. В Москве 28 и в Иркутской области 28. Приведу типичный пример. После смерти парня опрашиваем его друзей, учителей, выясняем, как пацан жил. А ответ стандартный: «Крепкий парень Вася жил в деревне, Вася очень хотел заниматься спортом, в частности лыжами. А мамка получает мало, и на лыжи денег нету. Лыжная секция в школе перестала существовать потому, как деньги перестали выделяться, а старые лыжи со временем пришли в негодность, и Вася сидел дома. Пока сидел дома, гонял всякие мысли, и догнал, что нужно убиться. Хоронили всей деревней».
Ситуация будет иметь развитие, потому что адекватных мер до сих пор никем не принимается. Меня это возмущает.

— Схожая ситуация, наверняка, много где.

— И много где она решается. В 2009 году в моем родном Красноярске ввели программу «Турник – в каждый двор». Там во дворах устанавливают спортинвентарь за 25 тысяч рублей. Это турник, рукоход, скамья для пресса и брусья. 250 тысяч рублей – это 10 объектов. 2 миллиона 500 тысяч – сто объектов. И тысяча объектов за 25 миллионов рублей. Что это за деньги для бюджета? Там пацаны не сидят на скамейках с пивом, а занимаются, спорт стал массовым. Еще раньше там же стартовала программа «100 спортивных площадок в год». Один год – 100 площадок, три года – 300 площадок. А сколько в наших городах установили спортивных площадок за три года?

— Поменьше.

— Рядом с вашим домом есть спортивные площадки?

— У нас нет, есть в соседнем жилом комплексе, там новостройки.

— А там – везде. Что мешает сделать то же самое здесь? Почему не вкладывают в это деньги? Потому что не считают нужным. И потом фиксируем статистику с самым большим числом самоубийств подростков в России.

— Вы неоднократно рассказывали о том, что с преступностью против детей у нас все плохо.

— С начала 2018 года от преступлений взрослых в Иркутской области погибло 98 детей. Это худший показатель в стране. Вся негативная статистика, касаемая смерти детей, по отношению к детям у нас наихудшая в России. И мы ничего кардинально в этом направлении не делаем. Кардинально ни-че-го.

— С вами многие не согласятся, меры все-таки применяются.

— Эти меры нельзя назвать достаточными, они не меняют ситуацию в корне. Кому-то в Иркутской области не стыдно за такое положение дел, а мне стыдно. Цифры-то страшные, а я оцениваю их. Это мы еще не говорим о дикой ситуации с сексуальными преступления против несовершеннолетних.

— Вы никогда не обходите эту тему.

— Потому что в любом регионе России процент сексуальных преступлений против детей из общего числа преступлений против несовершеннолетних – это 6-8%. В худших по развитию странах – около 50%. В Иркутской области за прошлый год – более 50%. Вы понимаете? Ежегодно мы изолируем по 300 преступников, которые надругались над детьми, находим их в 100% случаев. Это теперь нет ни одного нераскрытого преступления, но при переводе в Иркутск я испытал шок. Был случай на территории, когда малолетняя девочка попала в больницу с множественными травмами, с разрывами органов. Против нее совершил насилие сосед. Девочка месяц провела в больнице, ей сделали три операции. Родители об этом никому не сообщили, педагоги, больница не сообщила, вообще никто не сказал ни слова. Когда мы узнали об этом факте, что ответили родители девочки?

— Что?

— «А че такого?». Это в сотне километров от областного центра. «А че такого? Не убили же, о чем заявлять?», — ответили родители. После этого случая сотрудники управления СКР совместно с полицией обходить территории и объяснять элементарные вещи, что изнасилование малолетних – это очень тяжкое преступление. Года 23-24 за него дают. Только после этого число заявлений по преступлениям против половой неприкосновенности детей в ряде территорий за год выросло в 7-8 раз. То есть раньше об 1/8 заявляли, а о 7/8 молчали. Теперь раскрыты эпизоды и десятилетней давности, и выясняется, что количество потерпевших исчисляется сотнями.

— Как вы считаете, смертная казнь нужна?

— Я считаю, нет. Пожизненное заключение ее заменяет в полной мере. Еще раз повторю – мы не провидцы и можем ошибаться. В моей практике был случай, когда при расследовании убийства все сходилось на одном человеке, было стопроцентное убеждение, что именно он виновен, потому что все улики были против него, десятки серьезнейших доказательств. Но в итоге мы собрали материалы на настоящего виновного. Я считаю, что одно из лучших моих достижений в Иркутской области – это то, что мы перевели следствие на совершено другую идеологию. Были времена, когда доказать совершение преступление человеком было единственной целью следователя. Я требую от подчиненных, и они меня в этом поддерживают, что главная наша задача – не доказать, а разобраться. Мы должны, прежде всего, понять, что произошло. Когда мы перешли на этот принцип, значительно возросло и качество следствия.

— Вы довольны своей работой здесь?

— Мне очень интересно здесь. Особенно интересно, что виден результат. Есть такие регионы, в которых что ни делай – все останется по-прежнему. Здесь огромное поле, куда можно приложить силы. Опять приведу пример с детьми. В 2012 году было более 900 уходов несовершеннолетних из детских учреждений. Управление плотно отработало эту тему совместно с областными Минобразования и Минсоцразвития. Количество ушедших сократилось с 900 до 170. По детским грабежам отработали совместно с полицией и прокуратурой. За четыре года количество таких преступлений снизилось в 3,8 раза. Детские разбои сократились в 3,2 раза. А количество нераскрытых преступлений в отношении детей за пять лет снизилось в 11 раз. Мне нравится наблюдать, когда применяешь какой-то новый инструмент в работе, и это меняет ситуацию в лучшую сторону.

— А следователи вами довольны? Говорят, вы не очень компромиссный руководитель.

— Наверное, жесткий руководитель. Стараюсь нормально разговаривать, но говорят, что лучше бы кричал. Я очень уважаю своих подчиненных и не допускаю какого-то унижающего отношения, потому что по-настоящему всех их уважаю, и их работу. Люди, отдавшие службе годы, очень во многом себя ограничивали и продолжают ограничивать. Я сам больше десяти лет не ходил в отпуск, и понимаю, в каком напряжении приходится работать следователю. То есть формально можно взять отпуск, но по факту ты находишься на работе, потому что что-то где-то обязательно случается. Я, как правило, уезжаю с работы не раньше 10 вечера. В субботу полдня отдыхаю, а воскресенье у меня рабочее.

— Кто идет работать в Следком?

— Выпускники юридических факультетов. Однако из-за строгого отбора проходит один человек из 20. Многие отсеиваются после психолога и полиграфа. Часть уходит сама в первое же время, переоценив силы. Но штат у нас сейчас укомплектован на 100%, и кандидатов – очередь.

— У кого нет шансов устроиться в Управление?

— В кандидате не должно быть лживости, склонности к совершению корыстных преступлений, к суицидам, наркотикам, к начальствованию. Бывали раньше такие, которые пытались зайти на должность только для того, чтобы ее продемонстрировать. Ну и зарплата здесь хорошая.

— Сколько?

— В районе 60-70 тысяч, но идут сюда совершенно точно не за зарплатой.

— Потому что некогда ее тратить?

— Здесь ты себе не принадлежишь из-за постоянных ночных отсутствий дома, работать приходится сутками без сна или с небольшим перерывом на него. Нет, не тот случай, когда идут за зарплатой. Я уже говорил, здесь очень интересная работа. Остаются только те, кто, действительно, ей предан.

— Но зачем добровольно идти в структуру, которая во всем ограничивает человека? Ни сна, ни отдыха, ни праздников.

Ну, кто-то любит разгадывать головоломки. Кто-то любит раскрывать преступления. Мы все выбрали второе. Правда, головоломки – это тоже интересно. Но на них нет времени.

ИА «ИркСиб»

Другие новости

Добавить комментарий