Воскресные чтения. Пища для размышления: так ли необходимо есть животных?

09:40 | 10.03.2019 | История » Общество | 158 | 0


Уже много лет в прессе поднимается вопрос о необходимости употребления в пищу мяса и гуманного обращения с животными. Оказывается, больше ста лет назад, наш великий писатель и классик мировой литературы Лев Толстой, поднимал точно такой же вопрос до уровня общественной дискуссии. Более того, Лев Николаевич даже в художественном рассказе выразил свое видение происходящего. Правда жаль, что его идеи не получили развития и наступившая вскоре мировая война и революция, утопили мир в крови, отодвинув идеи гуманности далеко от приоритетности.

Предлагаем вашему вниманию фрагмент рассказа «Первая ступень», а тому кто захочет прочитать все произведение, будет достаточно перейти по ссылке в описании. Будем рады любой дискуссии по предложенной тематике.

С уважением, 

редакция «УК24»

ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ

На днях я был на бойне в нашем городе Туле. Бойня у нас построена по новому,
усовершенствованному способу, как она устроена в больших городах, так чтобы убиваемые
животные мучились как можно меньше. Это было в пятницу, за два дня до Троицы. Скотины
было много.
Еще прежде, давно, читая прекрасную книгу «Ethics of Diet», мне захотелось побывать на
бойне с тем, чтобы самому глазами увидать сущность того дела, о котором идет речь, когда
говорят о вегетарианстве. Но всё совестно было, как всегда бывает совестно идти смотреть на
страдания, которые наверное будут, но которых ты предотвратить не можешь, и я всё
откладывал.
Но недавно я встретился на дороге с мясником, который ходил домой и теперь
возвращался в Тулу. Он еще неискусный мясник, а его обязанность колоть кинжалом. Я
спросил его, не жалко ли ему убивать скотину? И как всегда отвечают, он ответил: «Чего же
жалеть? Ведь надо же». Но когда я сказал ему, что питание мясом не необходимо, то он
согласился и тогда согласился, что и жалко. «Что же делать, кормиться надо», – сказал он. –
«Прежде боялся убивать. Отец, тот в жизнь курицы не зарезал». – Большинство русских людей
не могут убивать, жалеют, выражая это чувство словом «бояться» . Он тоже боялся, но
перестал. Он объяснил мне, что самая большая работа бывает по пятницам и продолжается до
вечера.
Недавно я также разговорился с солдатом, мясником, и опять точно так же он был
удивлен моим утвержденном о том, что жалко убивать; и, как всегда, сказал, что это положено;
но потом согласился: «Особенно, когда смирная, ручная скотина. Идет сердешная, верит тебе.
Живо жалко!»
Мы шли раз из Москвы, и по дороге нас подвезли ломовые извозчики, охавшие из
Серпухова в рощу к купцу за дровами. Был чистый четверг. Я ехал на первой телеге с
извозчиком, сильным, красным, грубым, очевидно сильно пьющим мужиком. Въезжая в одну
деревню, мы увидали, что из крайнего двора тащили откормленную, голую, розовую свинью
бить. Она визжала отчаянным голосом, похожим на человеческий крик. Как раз в то время, как
мы проезжали мимо, свинью стали резать. Один из людей полоснул ее по горлу ножом. Она
завизжала еще громче и пронзительней, вырвалась и побежала прочь, обливаясь кровью. Я
близорук и не видел всего подробно, я видел только розовое, как человеческое, тело свиньи и
слышал отчаянный визг; но извозчик видел все подробности и, не отрывая глаз, смотрел туда.
Свинью поймали, повалили и стали дорезывать. Когда визг ее затих, извозчик тяжело вздохнул.
«Ужели ж за это отвечать не будут?» – проговорил он.
Так сильно в людях отвращение ко всякому убийству, но примером, поощрением
жадности людей, утверждением о том, что это разрешено богом, и главное привычкой, людей
доводят до полной утраты этого естественного чувства.
В пятницу я пошел в Тулу и, встретив знакомого мне кроткого доброго человека,
пригласил его с собой.
– Да, я слышал, что тут хорошее устройство, и хотел посмотреть, но если там бьют, я не
войду.
– Отчего же, я именно это-то и хочу видеть! Если есть мясо, то ведь надо бить.
– Нет, нет, я не могу.
Замечательно при этом, что этот человек – охотник и сам убивает птиц и зверей.
Мы пришли. У подъезда уже стал чувствителен тяжелый, отвратительный гнилой запах
столярного клея или краски на клею. Чем дальше подходили мы, тем сильнее был этот запах.
Строение – красное, кирпичное, очень большое, со сводами и высокими трубами. Мы
вошли в ворота. Направо был большой, в 1/4 десятины, огороженный двор – это площадка, на
которую два дня в неделю пригоняют продажную скотину, – и на краю этого пространства
домик дворника; налево были, как они называют, каморы, т. е. комнаты с круглыми воротами, с
асфальтовым погнутым полом и с приспособлением для подвешивания и перемещения туш. У
стены домика направо, на лавочке сидело человек пять мясников с фартуках, залитых кровью, с
засученными, забрызганными рукавами на мускулистых руках. Они с полчаса как кончили
работу, так что в этот день мы могли видеть только пустые каморы. Несмотря на открытые с
двух сторон ворота, в каморе был тяжелый запах теплой крови, пол был весь коричневый,
глянцовитый и в углублениях пола стояла сгущающаяся черная кровь.
Один из мясников рассказал нам, как бьют, и показал то место, где это производится. Я не
совсем понял его и составил себе ложное, но очень страшное представление о том, как бьют, и
думал, как это часто бывает, что действительность произведет на меня меньшее впечатление,
чем воображаемое. Но в этом я ошибся.
В следующий раз я пришел на бойню вовремя. Это было в пятницу перед Троицыным
дном. Был жаркий июньский день. Запах клея, крови был еще сильнее и заметнее утром, чем в
первое мое посещение. Работа была в самом разгаре. Вся пыльная площадка была полна скота,
и скот был загнан во все загоны камор.
У подъезда на улице стояли телеги с привязанными к грядкам и оглоблям быками,
телками, коровами. Полки, запряженные хорошими лошадьми, с наваленными живыми,
болтающимися свесившимися головами, телятами подъезжали и разгружались; и такие же,
полки с торчащими и качающимися ногами туш быков, с их головами, яркокрасными легкими и
бурыми печенками отъезжали от бойни. У забора стояли верховые лошади гуртовщиков. Сами
гуртовщики-торговцы в своих длинных сюртуках, с плетями и кнутами в руках ходили по
двору, или замечая мазками дегтя скотину одного хозяина, или торгуясь, или руководя
переводом волов и быков с площади в те загоны, из которых скотина поступала в самые
каморы. Люди эти, очевидно, были все поглощены денежными оборотами, расчетами, и мысль
о том, что хорошо или нехорошо убивать этих животных, была от них так же далека, как мысль
о том, каков химический состав той крови, которой был залит пол каморы.
Мясников никого не видно было на дворе, все были в каморах, работая. В этот день было
убито около ста штук быков. Я вошел в камору и остановился у двери. Остановился я и потому,
что в каморе было тесно от передвигаемых туш, и потому, что кровь текла внизу и капала
сверху, и все мясники, находившиеся тут, были измазаны ею, и, войдя в середину, я непременно
измазался бы кровью. Одну подвешенную тушу снимали, другую переводили к двери, третья –
убитый вол лежал белыми ногами кверху, и мясник сильным кулаком подпарывал растянутую
шкуру.
Из противоположной двери той, у которой я стоял, в это же время вводили большого
красного сытого вола. Двое тянули его. И не успели они ввести его, как я увидал, что один
мясник занес кинжал над его шеей и ударял. Вол, как будто ему сразу подбили все четыре ноги,
грохнулся на брюхо, тотчас же перевалился на одни бок и забился ногами и всем задом. Тотчас
же один мясник навалился на перед быка с противоположной стороны его бьющихся ног,
ухватил его за рога, пригнул ему голову к земле, и другой мясник ножом разрезал ему горло, и
из-под головы хлынула черно-красная кровь, под поток которой измазанный мальчик подставил
жестяной таз. Всё время, пока это делали, вол, не переставая, дергался головой, как бы стараясь
подняться, и бился всеми четырьмя ногами в воздухе. Таз быстро наполнялся, но вол был жив
и, тяжело нося животом, бился задними и передними ногами, так что мясники сторонились его.
Когда один таз наполнился, мальчик понес его на голове в альбуминовый завод, другой –
подставил другой таз, и этот стал наполняться. Но вол всё так же носил животом и дергался
задними ногами. Когда кровь перестала течь, мясник поднял голову вола и стал снимать с нее
шкуру. Вол продолжал биться. Голова оголилась и стала красная с белыми прожилками и
принимала то положение, которое ей давали мясники, с обеих сторон ее висела шкура. Вол не
переставал биться. Потом другой мясник ухватил быка за ногу, надломил ее и отрезал. В
животе и остальных ногах еще пробегали содрогания. Отрезали и остальные ноги и бросили их
туда, куда кидали ноги волов одного хозяина. Потом потащили тушу к лебедке и там распяли
ее, и там движений уже не было.
Так я смотрел из двери на второго, третьего, четвертого вола. Со всеми было то же: также
снятая голова с закушенным языком и бьющимся задом. Разница была только в том, что не
всегда сразу попадал боец в то место, от которого вол падал. Бывало то, что мясник
промахивался, и вол вскидывался, ревел и, обливаясь кровью, рвался из рук. Но тогда его
притягивали под брус, ударяли другой раз, и он падал.
Я зашел потом со стороны той двери, в которую вводили. Тут я видел то же, только ближе
и потому яснее. Я увидал тут главное то, чего я не видал из первой двери: чем заставляли
входить волов в эту дверь. Всякий раз, как брали вола из загона и тянули его спереди на
веревке, привязанной за рога, вол, чуя кровь, упирался, иногда ревел и пятился. Силой втащить
двум людям его нельзя бы были, и потому всякой раз один из мясников заходил сзади, брал
вола за хвост и винтил хвост, ломая репицу, так что хрящи трещали и вол подвигался.
Кончили волов одного хозяина, повели скотину другого. Первая скотина из этой партии
другого хозяина был не вол, а бык. Породистый, красивый, черный с белыми отметинами и
ногами, – молодое, мускулистое, энергическое животное. Его потянули; он опустил голову
книзу и уперся решительно. Но шедший сзади мясник, как машинист берется за ручку свистка,
взялся за хвост, перекрутил его, хрящи хрустнули, и бык рванулся вперед, сбивая тащивших за
веревку людей, и опять уперся, косясь черным, налившимся в белке кровью глазом. Но опять
хвост затрещал, и бык рванулся и уже был там, где и нужно было. Боец подошел, прицелился и
ударил. Удар не попал в место. Бык подпрыгнул, замотал головой, заревел и, весь в крови,
вырвался и бросился назад. Весь народ в дверях шарахнулся. Но привычные мясники с
молодцеватостью, выработанной опасностью, живо ухватили веревку, опять хвост и опять бык
очутился в каморе, где его притянули головой под брус, из-под которого он уже не вырвался.
Боец примерился живо в то местечко, где расходятся звездой волосы, и, несмотря на кровь,
нашел его, ударил, и прекрасная, полная жизни скотина рухнулась и забилась головой, ногами,
пока ему выпускали кровь и свежевали голову.
– Вишь, проклятый чорт, и упал-то не куда надо, – ворчал мясник, разрезая ему кожу
головы.
Через пять минут торчала уже красная, вместо черной, голова без кожи, с
стеклянно-остановившимися глазами, таким красивым цветом блестевшими за пять минут тому
назад.
Потом я пошел в то отделение, где режут мелкий скот. Очень большая камора, длинная с
асфальтовым полом и с столами со спинками, на которых режут овец и телят. Здесь уже
кончилась работа; в длинной каморе, пропитанной запахом крови, было только два мясника.
Один надувал в ногу уже убитого барана и похлопывал его ладонью по раздутому животу;
другой, молодой малый в забрызганном кровью фартуке, курил папироску загнутую. Больше
никого не было и мрачной, длинной, пропитанной тяжелым запахом каморе. Вслед за мной
пришел по виду отставной солдат и принес связанного по ногам черного с отметиной на шее
молодого нынешнего баранчика и положил на один из столов, точно на постель. Солдат,
очевидно, знакомый, поздоровался, завел речь о том, когда отпускает хозяин. Малый с
папироской подошел с ножом, поправил его на краю стола и отвечал, что по праздникам.
Живой баран также тихо лежал, как и мертвый, надутый, только быстро помахивал
коротеньким хвостиком и чаще, чем обыкновенно, носил боками. Солдат слегка, без усилия
придержал его подымающуюся голову; малый, продолжая разговор, взял левой рукой за голову
барана и резнул его по горлу. Баран затрепыхался, и хвостик напружился и перестал махаться.
Малый, дожидаясь, пока вытечет кровь, стал раскуривать потухавшую папироску. Полилась
кровь, и баран стал дергаться. Разговор продолжался без малейшего перерыва.
А те куры, цыплята, которые каждый день в тысячах кухонь, с срезанными головами,
обливаясь кровью, комично, страшно прыгают, вскидывая крыльями?
И, смотришь, нежная утонченная барыня будет пожирать трупы этих животных с полной
уверенностью в своей правоте, утверждая два взаимно-исключающие друг друга положения:
Первое, что она, в чем уверяет ее ее доктор, так деликатна, что не может переносить
одной растительной пищи и что для ее слабого организма ей необходима пища мясная;
и второе, что она так чувствительна, что не может не только сама причинять страдании
животным, но переносить и вида их
А между тем слаба-то она, эта бедная барыня, только именно потому, что ее приучили
питаться несвойственной человеку пищей; не причинять же страданий животным она не может
потому, что пожирает их.

Источик: Лев Толстой «Первая Ступень»

Добавить комментарий